NBER WORKING PAPER SERIES

(перевод с английского на русский)

"BANKING CRISES AND THE RULES OF THE GAME"

Charles Calomiris

Working Paper 15403

http://www.nber.org/papers/w15403

NATIONAL BUREAU OF ECONOMIC RESEARCH

1050 Massachusetts Avenue

Cambridge, MA 02138

October 2009

This paper will appear as a chapter in a Festschrift in honor of Forrest Capie. I thank participants in the Forrest Capie Festschrift conference at City University London, as well as attendees at the Plenary Session of the September 2009 Economic History Association Meetings, and seminar participants at the Graduate Center of the City University of New York, for helpful comments. The views expressed herein are those of the author(s) and do not necessarily reflect the views of the National Bureau of Economic Research. NBER working papers are circulated for discussion and comment purposes. They have not been peerreviewed or been subject to the review by the NBER Board of Directors that accompanies official NBER publications. © 2009 by Charles Calomiris. All rights reserved. Short sections of text, not to exceed two paragraphs, may be quoted without explicit permission provided that full credit, including © notice, is given to the source.

Эта работа является главой в памятной книге в честь Форреста Капи. Я благодарю всех участников в памятной конференции, посвященной Форресту, прошедшей в Городском Университете Лондона, равно как и участников Пленарной сессии Ассоциации Экономической истории, проходившей в сентябре 2009 г., и участников семинара в Центре выпускников городского университета Нью-Йорка за их важные комментарии. Взгляды на вопрос, изложенные далее, являются авторскими и могут не совпадать с видением Национального Бюро Экономических Исследований. Рабочие исследования NBER выпускаются ради дискуссий и комментариев. Они не цензурируются и не являются субъектом надзора Совета директоров NBER, утверждающего официальные публикации NBER. © 2009 г., Чарльз Каломирис. Все права защищены. Короткие фрагменты текста, не превышающие 2 параграфа, могут быть цитированы без официального разрешения, если в цитату включен знак «©» и отсылка к источнику.


Banking Crises and the Rules of the Game

Банковские кризисы и «правила игры»

Charles Calomiris

NBER Working Paper No. 15403

Рабочий доклад NBER № 15403

October 2009 октябрь 2009

JEL No. E5,E58,G2,N2

ABSTRACT

ОТВЛЕЧЕННО


When and why do banking crises occur? Banking crises properly defined consist either of panics or waves of costly bank failures. These phenomena were rare historically compared to the present. A historical analysis of the two phenomena (panics and waves of failures) reveals that they do not always coincide, are not random events, cannot be seen as the inevitable result of human nature or the liquidity transforming structure of bank balance sheets, and do not typically accompany business cycles or monetary policy errors.

Когда и как происходят банковские кризисы? «Правильный» банковский кризис должен включать в себя или панику на фондовом рынке, или ценовые колебания при банкротствах банков. Эти явления редко происходили в истории, если сравнить с нашим временем. Исторический анализ этих двух явлений (паника и волны банкротств) показывает, что они не всегда происходят одновременно, не являются случайными, их нельзя рассматривать как неминуемый результат человеческой натуры или изменчивости банковской структуры, и не всегда сопровождают бизнес-циклы или ошибки фискальной политики государств.


Rather, risk-inviting microeconomic rules of the banking game that are established by government have always been the key additional necessary condition to producing a propensity for banking distress, whether in the form of a high propensity for banking panics or a high propensity for waves of bank failures. Some risk-inviting rules took the form of visible subsidies for risk taking, as in the historical state-level deposit insurance systems in the U.S., Argentina’s government guarantees for mortgages in the 1880s, Australia’s government subsidization of real estate development prior to 1893, the Bank of England’s discounting of paper at low interest rates prior to 1858, and the expansion of government-sponsored deposit insurance and other bank safety net programs throughout the world in the past three decades, including the generous government subsidization of subprime mortgage risk taking in the U.S. leading up to the recent crisis.

Скорее именно микроэкономические правила банковской игры, созданные правительством, всегда были и являются главным обязательным условием для возникновения банковских кризисов, в форме ли склонности банковского сектора к панике или стремлении банковской сферы к банкротствам. Некоторые «рисковые» законы рынка приняли видимую форму, например, субсидий, как в системах страхования вклада в США, или в форме гарантий под ипотеку в Аргентине в 1880-х, поддержке развития строительной отрасли, как в Австралии (до 1893 г.), дисконт на ценные бумаги с низким процентом в банке Англии (до 1858 г.), и расширении государственного участия в страховании вкладов и других программ безопасного банкинга по всему миру, развивавшихся в последние 30 лет, включая щедрую гос. поддержку прямой ипотеки, предпринимаемую в США после недавнего кризиса.

Other risk-inviting rules historically have involved government-imposed structural constraints on banks, which include entry restrictions like unit banking laws that constrain competition, prevent diversification of risk, and limit the ability to deal with shocks. Another destabilizing rule of the banking game is the absence of a properly structured central bank to act as a lender of last resort to reduce liquidity risk without spurring moral hazard.

Другие рискованные правила исторически включают государственные структурные ограничения, наложенные на банки, включая ужесточения для вхождения банков на рынок, которые ограничивают конкуренцию, предотвращают диверсификацию риска, и ограничивают возможность кризисов. Еще один дестабилизирующий «закон» банковской игры – отсутствие правильно структурированного центробанка, который бы являлся заемщиком, гарантирующим ликвидность в глазах общества в случае краха остальных банков.

Regulatory policy often responds to banking crises, but not always wisely. The British response to the Panic of 1857 is an example of effective learning, which put an end to the subsidization of risk through reforms to Bank of England policies in the bills market. Counterproductive responses to crises include the decision in the U.S. not to retain its early central banks, which reflected misunderstandings about their contributions to financial instability in 1819 and 1825, and the adoption of deposit insurance in 1933, which reflected the political capture of regulatory reform.

Политика регулирования часто следует за банковскими кризисами, но не это не всегда правильно. Ответ Британии на Панику 1857 г., выразившийся в реформах Банка Англии на рынке ценных бумаг, является примером «выученного урока», который положил конец субсидированию рисковых операций. К контрпродуктивным мерам по отношению к кризисам можно отнести решение США не поддерживать свои ранние центробанки, которое отразило непонимание роли последних в финансовой нестабильности в 1819 и 1825 гг., и введение страхования вкладов в 1933 г., что было отражением стремления правительства к уравнительным реформам.

I. Introduction Pundits, policy makers and macroeconomists often remind us that banking crises are nothing new, an observation sometimes used to argue that crises are inherent to the business cycle, or perhaps to human nature itself. Charles Kindleberger (1973) and Hyman Minsky (1975) were prominent and powerful advocates of the view that banking crises are part and parcel of the business cycle, and result from the propensities of market participants for irrational reactions and myopic foresight. Some banking theorists, starting with Diamond and Dybvig (1983), have argued in a somewhat parallel vein that the structure of bank balance sheets is itself to blame for the existence of panics; in their canonical model, banks structure themselves to provide liquidity services to the market and thus create large liquidity risks for themselves, and also make themselves vulnerable to self‐fulfilling market concerns about the adequacy of bank liquidity.

II. ВВЕДЕНИЕ Ученые, политики и макроэнономисты часто напоминают нам, что банковские кризисы были всегда, считалось, что кризисы – неотъемлемая часть бизнес-циклов, или, возможно, самой природы человека. Чарльз Киндлебергер (1973) и Химан Минский (1975) были известными и влиятельными приверженцами теории о том, что банковские кризисы есть часть и последствие бизнес-циклов, и являются следствием большой склонности акторов рынка к иррациональным действиям и недальновидности. Некоторые теоретики банковского дела, начиная Даймондом и Дибвигом (1983), утверждают, в некоторой близости к предыдущим, что структура активов и пассивов банков является сама по себе виновником возникновения панических настроений, согласно их каноничной модели, банковские структуры сами по себе обеспечивают ликвидность рынка, и таким образом создают огромные риски ликвидности для самих себя, а также оправдывают опасения саморегулируемых торговых площадок об существовании достаточной банковской ликвидности.


The theoretical modeling of banking theorists, like the myopia theory of Minsky, is meant to explain prevalent banking fragility – a phenomenon that any blogger can now trace at least as far back as 33 AD, when Tacitus (Book VI) tells us that the Roman Empire suffered a major banking panic, which was fuelled by a large three-year interest free loan to the banking system by Emperor Tiberius.

Теоретическое моделирование исследователей банковской сферы, подобно теории «близорукости» Минского, призвано объяснить главную уязвимость банковской сферы – тот факт, что любой блоггер может отследить историю по крайней мере до 33 г.н.э., где Тацит (книга 4) говорит, что Римская Империя пострадала от банковской паники, которая была инициирована Императором Тиберием, который предоставилял банковской системе беспроцентные кредиты сроком на три года.


There is, however, at least one obvious thing wrong with all these arguments that purport to show how myopia, business cycles, and inherent bank liquidity transformation can explain the historical constancy of banking crises: in fact, the propensity for banking crises has not been at all constant over time or across countries.

Однако, существует, по крайней мере, одна очевидная вещь, идущая вразрез с этими аргументами, которые намереваются показать, как «близорукость», бизнес-циклы и присущая банкам неустойчивость ликвидности может объяснить историческое постоянство банковских кризисов: фактически, потенциал банковских кризисов не является чем-то одинаковым во всех странах на все времена.


Banking crises have not regularly and consistently accompanied business cycles. In fact, banking crises have been much more frequent in some eras than in others and much more frequent in some countries than in others. The differences across countries and across time are dramatic, as this paper will demonstrate. This is, in fact, a central lesson of the history of banking crises, which economic historians should be emphasizing in their discussions with macroeconomists, theorists, and policy makers in the wake of the current global banking crisis: banking crises are not an historical constant, and therefore, the propensity for banking crises cannot possibly be said to be the result of factors that have been constant over time and across countries for hundreds of years, including business cycles, human nature, or the liquidity transformation inherent in bank balance sheets.

Банковские кризисы не всегда сопровождают бизнес-циклы. В действительности, кризисы банковской сферы чаще происходят в определенные времена, чем в другие, и намного чаще – в определенных странах. Разница среди стран и времен колоссальна, как будет показано в данной работе. Это, фактически, главный урок истории банковских кризисов, на который историки экономики должны обращать внимание в своих дискуссиях с макроэкономистами, теоретиками и политиками перед надвигающимся мировым банковским кризисом: банковские кризисы не есть постоянная историческая величина, и поэтому возможность их возникновения не может быть результатом факторов, неизменных сотнями лет во все времена и во всех странах, включая бизнес-циклы, человеческую натуру или изменчивость банковских балансов и ликвидности.


A second, related lesson of the history of banking crises, and the main point of this paper, is that the structure of the rules governing the banking system within a country – defined by the rules that govern the location, powers, and the operations of each of the banks, including government subsidies or special rights granted to favored participants in the banking system and the incentive consequences of those subsidies and rights – has been at the center of the explanation of the propensity for banking crises for the past two centuries. In times and places where politically determined microeconomic rules of the banking game have encouraged risky practices or prevented effective private measures to limit banking crisis risk, the risk of banking crises is high; conversely, the absence of such adverse political rules of the game have resulted in stable banking systems.

Второй урок из истории банковских кризисов, и главная мысль данной работы такова: структура правил и законов, управляющих банковской сферой в отдельной стране - определяется правилами и законами этой страны, властями и операциями между банками, включая гос. поддержку или преференции для важнейших участников банковской системы и последствия перечисленного – стала центральным местом в объяснении потенциала рисков возникновения банковских кризисов за прошедшие 200 лет. Там, где банковские правила, определенные государством, вызывают к жизни рисковые практики или сдерживают эффективные меры ограничения рисков, риск кризиса высок, и наоборот, отсутствие подобных правил игры выливается в стабильность банковской системы.


Some of this evidence is visible in the history of particular countries, not just in crosscountry comparisons. When the political equilibrium governing the rules of the banking game changed for the better (worse) in a particular country, previously unstable (stable) banking systems became stable (unstable). The primary purpose of this paper is to review these experiences and consider their lessons for current policy reactions to the global banking crisis of 2007-2009. Specifically, Sections II, III, and IV: (1) review the experience of the United States in the 19th and early 20th centuries in this regard, (2) compare and contrast the banking rules of the game of the highly stable pre‐World War I period with those of the last thirty years’ highly unstable banking experience, and (3) explain how Great Britain changed from suffering a highly unstable banking system during the first six decades of the 19th century to becoming a paragon of stability in the pre‐World War I era.

Свидетельства этого видны в истории даже отдельных стран, а не только в сравнении. Когда политический круг, управляющий правилами игры, менялся к лучшему (худшему) в отдельно взятой стране, прежде нестабильные (стабильные) банковские системы становились стабильными (нестабильными). Главная цель этой работы – обзор подобного опыта и усвоение уроков истории для реакций политиков нашего времени на банковский кризис 2007-2009 гг. Точнее, в секциях 2,3 и 4 происходит: (1) обозрение опыта США в 19 и раннем 20 веке этом отношении, (2) сравнение и определение различий правил банковской игры стабильного периода перед 1 мировой войной с правилами последних нестабильных 30 лет 20-го века, (3) и объяснение того, как банковская система Великобритании превратилась из нестабильной в первой половине 19го века в образец стабильности в мире до 1 мировой войны.


This emphasis on the microeconomic rules of the banking game, and the political economy that gives rise to those rules, should not be interpreted as an argument for the irrelevance of macroeconomic considerations (monetary policy, the phases of business cycles, etc.) in understanding banking crises. Monetary policy and other macroeconomic considerations have indeed been an important source of financial crises, which include asset price bubbles, exchange rate collapses, and a host of other phenomena, as well as banking crises.

Это выделение микроэкономических правил банковской игры и политической экономии, давшей толчок к созданию этих правил, не должно быть интерпретировано как аргумент для неуместности обсуждения макроэкономических понятий (монетарная политика, фазы бизнес-циклов, т.д.) в понимании банковских кризисов. Монетарная политика и другие макроэкономические явления, к которым можно отнести ценовые пузыри, коллапсы курса валют и множество прочих явлений, также как и банковские кризисы, действительно стали важным источником финансовых кризисов.


It is also true that financial crises, broadly defined to include asset pricing booms and busts have been a common feature of business cycles throughout time. But although monetary policy errors have often set the stage for banking crises (see Bordo 2007, Bordo and Wheelock 2007, 2009, Calomiris 2009a), monetary policy errors and business cycle swings more generally have not proven to be sufficient conditions for banking crises. Destabilizing monetary policy, or other macroeconomic considerations, only tend to produce banking crises alongside cyclical contractions when the microeconomic rules of the banking game are poorly designed.

Также правда и то, что финансовые кризисы, широко определяемые как обязательно включающие взрыв и падение цен, стали общей чертой бизнес-циклов. Но хотя ошибки монетарной политики часто дают плацдарм для банковских кризисов (смотри Бордо 2007, Бордо и Уиллок 2007, 2009, Калоримис 2009а), не доказано, что такие ошибки и качания бизнес-циклов создают хорошие условия для банковских кризисов. Дестабилизирующая денежная политика или иные макроэкономические явления лишь дают толчок банковским кризисам среди циклических колебаний, когда микроэкономические правила банковской игры плохо продуманы.


Indeed, a third lesson from the history of banking instability is that the ability to derive useful lessons about banking crises depends on defining banking crises properly. Banking crises must be distinguished from the broader category of “financial crises,” which include a variety of other phenomena (i.e., sovereign debt defaults, exchange rate depreciations, land price declines, and stock market declines), which may or may not be associated with banking distress. And banking problems, including significant declines in deposits for the system as a whole, or the failure of one or two banks, do not equate to a banking crisis . What makes a banking problem into a banking crisis?

Действительно, третий урок истории банковской нестабильности таков, что способность получать полезные уроки зависит от правильного определения того, что есть банковский кризис. Надо вычленять банковский кризис из широкой категории «финансовых кризисов», которая включает целый букет других явлений (т.н. частные долговые кризисы, падение курса валют, падение цен на землю, падение фондового рынка), которые могут или не могут быть связаны с банковской сферой. Также и проблемы банков, включая значительные падения депозитов в системе как таковой, или закрытие одного или двух банков, не есть банковский кризис. Что же делает частную банковскую проблему банковским кризисом?


When defining banking crises it is important to distinguish between two different aspects of banking crises – waves of bank insolvency (episodes in which bank losses result in many failed banks), and banking panics (moments in which the banking system as a whole suffers from sudden, large withdrawals of deposits). Sometimes these two aspects have coincided (as during some episodes in the U.S. in the 1830s and the 1930s, and many recent episodes), but often they have not coincided. The 1920s in the U.S. witnessed a severe wave of bank failures, but not panics. The U.S. experience between the Civil War and World War I witnessed several banking panics but no significant waves of bank failures. It is useful to recognize panic and insolvency as separate aspects of banking crises because these different aspects reflect separate causal influences. In my review of the history of banking crises, therefore, I take account of both panics and episodes of high insolvency.

Вынося определение банковскому кризису, важно различать два важных аспекта такового – волны неплатежеспособности (момент, когда убытки банка влияют на банкротства многих банков), и банковскую панику (момент, когда банковская система как целое страдает от внезапного крупного отзыва денежной массы). Иногда два этих аспекта совпадают во времени (как в 1830-х и 1930-х гг. в США, и многих иных недавних эпизодах истории), но часто - не совпадают. 1920-е годы в США стали свидетелем серьезной волны банкротств банков, но паники не было. В период между Гражданской и Первой мировой войнами в США была банковская паника, но не было значительного числа банкротств. Разумно будет признать панику и несостоятельность разными аспектами банковского кризиса, т.к. эти разные явления подвержены разным влияниям. В моем обзоре истории кризисов я, поэтому, собрал свидетельства о периодах и паники, и банкротств.


Nevertheless, the key insight of this paper – that politically driven rules of the banking game drive the presence or absence of crisis risk – applies to both the panic and insolvency aspects of banking crises; that is, poorly designed structures and incentives for the banking system explain both the propensity for banking panics and the propensity for severe waves of bank failures. This review offers important insights for policy makers. The crisis of 2007‐2009 has sharpened or redefined many public policy questions of central importance to prudential financial regulation (a means of preventing crises) and the proper role of government assistance policy (a means of mitigating the costs of crises). What do we learn from the policy responses to banking crises in the past about the appropriate reforms we should undertake in reaction to recent events? How should the past guide our current policy adaptations?

Однако главная мысль этой работы такова – мысль о том, что политически управляемые правила банковской игры управляют отсутствием или наличием риска кризиса – относится к таким аспектам кризиса, как паника и банкротство, плохо продуманные структуры учреждений и побудительные мотивы объясняют и потенциал для паники и потенциал для волн банкротств банков. Этот обзор предлагает политикам серьезно задуматься. Кризис 2007-2009 заострил внимание на многих вопросах политики, вопросах, имеющих огромное значение для успешного управления финансовой сферой (для предотвращения кризисов) и необходимую роль гос. поддержки (для снижения цен в кризис). Какой урок мы извлекаем из реакции политиков на банковские кризисы в прошлом, какие реформы мы должны предпринять? Как должно прошлое повлиять на нашу текущую финансовую политику?


A fourth lesson from the history of banking crises concerns the circumstances that tend to produce effective learning in the policy responses to crises. In previous banking crises, reforms have often followed in the wake of crises, but the record of reform is uneven. One successful historical reform described in this paper – the mid‐19th century British reform of the Bank of England, reviewed in Section IV, which successfully eliminated lending rules that gave rise to the frequent panics that plagued Britain in the early 19th century – shows that meaningful structural reforms that reduce incentives to take on excessive risk can stabilize banking systems. On the other hand, policy responses sometimes make matters worse: the failure to re-charter a central bank in the U.S. in the 1830s reflected, in part, mistaken views about the Second Bank of the United States during the crises of 1819 and 1825; and the bank regulatory changes in the U.S. in 1933 reflected political deal making rather than a proper response to the root causes of banking instability.

Четвертый урок из истории банковских кризисов учит об обстоятельствах, при которых политики могут эффективно извлекать полезные уроки. В предыдущих банковских кризисах реформы часто предвосхищали кризисы, но записи об этих реформах были неточными. Одна успешная историческая реформа описана в этой работе – реформа Британского банка середины 19-го века, рассмотренная в Секции 4, реформа, которая, устранив плохие законы в кредитной сфере, устранила причины часто возникавшей паники, охватившей Британию в начале 19-го века – показывает, что умные структурные изменения, которые сокращают уровень неплатежеспособности, могут стабилизировать банковские системы. С другой стороны, политические меры иногда делают лишь хуже: неудачная попытка рефинансирования центробанка США в 1830 г. частично была отражением ошибочных взглядов на Второй Банк США во время кризисов 1819 и 1925 годов; а изменения в регулировании банка США в 1933 г. явились просто политической волей, нежели нужными действиями, направленными на устранение самой причины нестабильности банков.


After considering these historical perspectives on the origins of banking distress and the policy solutions to address it – which consist of a detailed analysis of U.S. banking crises in Section II, a broader review of the global history of bank insolvency in Section III, and the history of British panics in Section IV – Section V reviews the causes of the financial crisis of 2007‐2009 and consider prospects for reform today. Section VI concludes.

После рассмотрения данных исторических взглядов на причины банковской нестабильности и политические решения для её «лечения» – которые состоят из детального анализа банковских кризисов в США в секции 2, более подробный обзор глобальной истории банковской неплатежеспособности в секции 3, и истории британских «панических атак» в секции 4 – секция 5 обозревает причины финансовых кризисов 2007-2009 и размышляет над реформами, необходимыми теперь. Секция 5 заключительная.


The Microeconomic Foundations of U.S. Banking Crises: 1790-1933 III. Микроэкономические предпосылки банковских кризисов: 1790-1933 The Peculiar Fragility of U.S. Banks in the Pre‐Depression Era Смешная хрупкость банков США в пред-депрессионные годы As many scholars have recognized for many years, U.S. banks were unusually vulnerable to systemic banking crises compared to banks in other countries (for reviews, see Bordo 1985, and Calomiris 2000). The U.S. was uniquely vulnerable to panics in the years between the Civil War and World War I. Sprague (1910) and Calomiris and Gorton (1991) identify six episodes of particularly severe banking panics in the United States between the Civil War and World War I. Prior to the Civil War, there were other nationwide banking crises in 1819, 1837, and 1857, in which both systemwide panic and many bank failures occurred. In the 1920s, the U.S. experienced waves of bank failures in agricultural states, which have always been identified with fundamental shocks to banks, and which did not give rise to national or regional panics. Other countries, including the U.S.’s northern neighbor, Canada, did not suffer banking crises during these episodes of systemic U.S. banking distress.

Как многие ученые признают, в сравнении с банками иных стран банки США необычно чувствительны к системным банковским кризисам (например, см. Бордо 1985, Каломирис 2000). США были особенно чувствительны к панике в период между Гр. Войной и 1 мировой. Спраг и Каломирис и Гортон приводят 6 эпизодов особенно суровых паник банков в этот период. До Первой мировой было много национальных банковских кризисов (1819, 1837, 1857), в которых возникали и системная паника, и банкротства. В 1920-х, США испытало волны банкротств в с\х штатах, которые сопровождались большими потрясениями для банков, и которые не возбуждали национальных или региональных паник. Другие страны, включая северного соседа США, Канаду, не пострадали во время этих эпизодов системной паники в банковской сфере США.


The key difference between the U.S. and other countries historically lay in the structure of the U.S. banking system. The U.S. system was mainly based on unit banking – geographically isolated single‐office banks. Unit banking meant that banks could not enjoy diversification economies by pooling loan risks from different regions. Unit banking, which resulted in thousands, and sometimes tens of thousands of banks, also limited the ability of banks to pursue collective action by pooling resources during periods of adverse shocks. A system with tens of thousands of geographically distant banks simply could not organize appropriate collective action to stem financial crises. Other countries did not choose the fragmented U.S. approach to banking, and no other country experienced the U.S. pattern of periodic banking panics prior to World War I, or the waves of agricultural bank failures that gripped the U.S. in the 1920s.

Главное различие между США и другими странами исторически лежит в структуре банковской системы США. Система США базируется на системе подразделений банков – географически изолированных одноофисных банков. Такая структура значит, что банки не могут получать выгоду от кредитных рисков из других регионов. Раздельное банкирование, которое вылилось в сотни тысяч банков, также ограничило способность банков к объединению для получения выгоды во время неблагоприятных шоков. Система с десятками тысяч географически обособленных банков просто не могла дать необходимый коллективный отпор финансовым кризисам. Другие страны не разделили такой подход к построению банковской структуры, и ни одна страна не испытала таких периодичных паник до 1 мировой или падений с\х банков, охвативших США в 1920-х.


Canada’s early decision to permit branch banking throughout the country ensured that banks were geographically diversified and thus resilient to large sectoral shocks (like those to agriculture in the 1920s and 1930s), able to compete through the establishment of branches in rural areas (because of low overhead costs of establishing additional branches), and able to coordinate the banking system’s response in moments of confusion to avoid depositor runs (the number of banks was small, and assets were highly concentrated in several nationwide institutions). Coordination among banks facilitated systemic stability by allowing banks to manage incipient panic episodes to prevent widespread bank runs. In Canada, the Bank of Montreal occasionally would coordinate actions by the large Canadian banks to stop crises before the public was even aware of a possible threat (Calomiris 2000, Chapter 1)

Решение Канады создать разделенную сеть банков дала тот эффект, что банки были географически рассеяны и таким образом более устойчивы к большим потрясениям (подобные произошедшим в 1920-х и 1930-х), способны конкурировать посредством создания отделений в сельских местностях (из-за малой стоимости их создания), и способных координировать ответы банковской системы на вызовы в моменты потрясений, чтобы избежать бегства вкладчиков (банков было мало, и вклады были сконцентрированы в нескольких национальных учреждениях). Координация банков между собой создала стабильность системы, т.к. позволила банкам управлять начинающейся паникой для предотвращения банкротства банков. В Канаде Банк Монреаля координировал действия большими канадскими банками, чтобы остановить кризисы еще до того, как толпа придет в панику. (Калоримис 2000, глава 1)


The United States was unable to mimic this behavior on a national or regional scale, although during the antebellum period, a few southern branch banking states, and three Midwestern states that formed mutual guarantee systems with small numbers of members, were able to implement successful, stabilizing coalitions of banks at the state level for purposes of mutual protection during banking crises (Calomiris 1989, 1990, 2000, Calomiris and Schweikart 1991). But these were short‐lived and isolated exceptions; U.S. law prohibited nationwide branching, and most states prohibited or limited within‐state branching. U.S. banks were numerous (e.g., numbering more than 29,000 in 1920), undiversified, insulated from competition, and geographically isolated from one another, and thus were unable to diversify adequately or to coordinate their response to panics (U.S. banks did establish clearing houses in cities, which facilitated local responses to panics beginning in the 1850s, as emphasized by Timberlake 1984 and Gorton 1985).

США были неспособны перенять такой же стиль действия в масштабе нации, хотя во время довоенного периода несколько южных отделений и три среднезападных штата, сформировавшие взаимовыгодные системы гарантий с малым числом участников, были способны действовать успешно, стабилизируя концерны банков на уровне государства для взаимной защиты от банковских кризисов. (Каломирис). Но это длилось недолго и было исключением из правил; законы США запрещали создание национальной сети банков, и большинство штатов запрещало или ограничивало ветвление внутри штатов. В США было много банков (больше 29000 в 1920), они были одинаковые, не конкурировали, и были географически изолированы взаимно, т.о. были неспособны развиваться адекватно вызовам или координировать свои действия против паники (банки США организовывали расчетные палаты в городах, отвечая на местные вызовы паники, начавшейся в 1850-х, как подчеркивают Тимберлейк 1984 и Гортон 1985).


The fragmented structure of U.S. banking explains why the United States uniquely suffered banking panics in the years between the Civil War and World War I despite the fact that the vast majority of banks were healthy throughout this period, and were consistently able to avoid ultimate failure. Empirical studies show that the major U.S. banking panics of 1873, 1884, 1890, 1893, 1896, and 1907 were moments of heightened asymmetric information about bank risk, but not times when bank failure risk was large for the country as a whole (Calomiris and Gorton 1991, Bruner and Carr 2007).

Фрагментированная структура банковского сектора США объясняет, почему именно США пострадало от банковской паники во время между Гражданской и Первой мировой, несмотря на тот факт, что большое количество банков было в порядке в тот момент, и были стабильно в состоянии избегать абсолютного банкротства. Эмпирические исследования показывают, что большая часть паник 1873, 1884, 1890 1893, 1896, 1907 гг. в США были отличались повышенной неинформированностью о банковских рисках, но тогда риски банков были огромными на национальном уровне.


Banking necessarily entails the delegation of decision making to bankers, who specialize in screening and monitoring borrowers and making non‐transparent investments. Bankers consequently have private information about the attendant risks. During normal times, the risk premium banks pay in capital markets and money markets contains a small “opacity” premium – part of the risk depositors and bank stockholders face and charge for comes from not being able to observe the value of bank assets moment to moment – that is, not being able to mark bank portfolios to market. During the U.S. panics, the normally small opacity premium became very large, as people became aware that risks had increased and as they also were aware of what they didn’t know, namely the incidence among banks of the probable losses that accompanied the observable increased risk.

Банкинг обязательно влечет за собой делегирование банкирам, которые специализируются в мониторинге и наблюдении за заемщиками, права решать и инвестировать. Банкиры в конечном итоге получают частную информацию о рисках нахождения «в игре». В нормальные времена риск банка содержит небольшую сумму капитала – часть риска, которая ложится на вкладчиков и держателей ценных бумаг, основанную на невозможности наблюдать уровень ценных бумаг время от времени – невозможность выхода ценных бумаг на рынок. Во время паник в США, обычно небольшая неясность премиум стала очень смутной, т.к. люди стали в курсе, что риски повысились и увеличились шансы провала.


Calomiris and Gorton (1991) show that banking panics were uniquely predictable events that happened at business cycle peaks. In the pre‐ World War I period (1875‐1913), every quarter in which the liabilities of failed businesses rose by more than 50% (seasonally adjusted) and the stock market fell by more than 8%, a panic happened in the following quarter. This happened five times, and the Panic of 1907 was the last of those times. Significant national panics (i.e., events that gave rise to a collective response by the New York Clearing House) never happened otherwise during this period.

Каломирис и Гортон (1991) показывают, что панику можно было предсказать, и что она случается на пиках бизнес-циклов. В период перед Первой мировой войной (1875-1913) паника случалась после периода, в котором процент банкротств возрастал до 50% и рынок ценных бумаг рушился на 80%. Это случалось 5 раз, и паника 1907 г. была последней на то время. Значительные национальные паники (т.е. события, которые послужили толчком к коллективному ответу Нью-Йоркской Счетной палаты) никогда не происходили по-иному в тот период.


Bank failure rates in the years between the Civil War and World War I, even during these panic episodes, were low, and the losses to depositors associated with them were also small. In 1893, the panic with the highest failure rate and highest depositor loss rate, depositor losses were less than 0.1% of GDP (Calomiris 2007). Expected depositor losses during the panics also appear to have been small. Sprague (1910, pp. 57‐8, 423‐24) reports that the discount applied to bankers’ cashier checks of New York City banks at the height of the Panic of 1873 did not exceed 3.5%, and with the exception of an initial 10‐day period, that discount remained below 1%. A similar pattern was visible in the Panic of 1893. A 1% premium would be consistent with depositors in a New York City bank estimating a 10% chance of a bank’s failing with a 10% depositor loss if it failed. Clearly, banking panics during this era were traceable to real shocks, but those shocks had small consequences for bank failures in the aggregate, and even at the height of the crisis those consequences were expected to be small. Historical U.S. panics teach us that even a small expected loss can lead depositors to demand their funds, so that they can sit on the sidelines until the incidence of loss within the banking system has been revealed (usually a process that took a matter of weeks).

Рейтинг банкротств в годы между Гр. Войной и Первой мировой, даже во время этих панических эпизодов, был мал, и убытки вкладчиков, связанных с этими эпизодами, также были малы. В 1893, во время паники с величайшим уровнем банкротств и самым высоким уровнем убытков вкладчиков, потери вкладчиков были меньше 0,1% от ВВП (Каломирис 2007). Ожидаемые потери по вкладам во время паники также оказались малы. Спраг сообщает, что скидка, примененная к чековым книжкам клиентов Банка Нью-Йорка на пике паники 1873 г. не превышала 3,5%, и с истечением пробного 10-ти дневного периода эта скидка оставалаась ниже 1%. Такая же модель была видна в период паники 1983 г. 1% цены был снят с вкладчиков Нью Йоркского банка, дав 10% шанс, если банк обанкротится. Начистоту, паника в тот период была связана с реальными потрясениями, но эти потрясения имели небольшие последствия для банковских банкротств в совокупности, и даже на пике кризиса эти последствия, ожидалось, будут небольшими. Исторически паники в США учат нас, что даже небольшой ожидаемый убыток может заставить вкладчиков забрать их вклады, так, чтобы переждать кризис (обычно это занимает пару недель).


Bank failure rates in the 1830s, 1850s and 1920s were higher than those of the other pre-Depression systemic U.S. banking crisis episodes. The 1830s, in particular, saw a major macroeconomic contraction that caused many banks to fail, which historians trace to large fundamental problems that had their sources in government‐induced shocks to the money supply (Rousseau 2002), unprofitable bank‐financed infrastructure investments that went sour (Schweikart 1987), and international balance of payments shocks (Temin 1969). The 1920s agricultural bank failures were also closely linked to fundamental problems, in this case, the collapses of agricultural prices at the end of World War I, which were manifested in local bank failures because of the lack of regional or national loan portfolio diversification (Calomiris 1992, Alston, Grove and Wheelock 1994).

Уровни банкротств в 1830, 1850 и 1920х были выше, чем в период перед депрессией. 1830е гг., в частности, стали свидетелями макроэкономического спада, вызвавшего банкротство многих банков, этот спад историки связывают с большими фундаментальными проблемами, имевшими свои истоки в потрясениях, вызванных правительством в сфере фискальной политики (Руссо 2002), невыгодных инвестиций в сферу инфрастрктуры, которые «не пошли» (Швейкарт, 1987), и международного баланса платежных потрясений. Банкротства с\х банка в 1920х были также близко связаны с фундаментальными проблемами, (в этом случае с коллапсами с\х цен в конце Первой мировой), которые проявились в банкротствах локальных банков из-за отсутствия внятного плана диверсификации заема.


In both the 1830s and the 1920s, some states suffered more than others from waves of bank distress. In the 1830s, states that had an active role in directing the credit of their banks faired particularly badly (Schweikart 1987). Prior to both the bank failure waves of the 1830s and the 1920s, some states had enacted systems of deposit insurance in which neither entry nor risk taking was effectively constrained. These states experienced far worse banking system failure rates and insolvency severity of failed banks than did other states (Calomiris 1989, 1990, 1992). Indeed, the basis for the substantial opposition to federal deposit insurance in the 1930s – an opposition that included President Franklin D. Roosevelt, his Treasury Secretary, and the Federal Reserve – was the disastrous experimentation with insurance in several U.S. states 6 during the early 20th century, which resulted in banking collapses in all the states that adopted insurance, and especially severe collapses in states that made deposit insurance compulsory.

В 1830х и 1920х некоторые штаты более других страдали от банковского кризиса. В 1830х штаты, которые играли активную роль в направлении потоков кредитованя, тоже бедствовали. До этого волны банкротства в 1830х и 1920х некоторые штаты ввели системы страхования вкладов, в которых ни открытие вклада, ни риски не были ограничены. Эти штаты испытали гораздо более тяжелые банкротства, чем другие штаты. В действительности, основа для субстанционального противостояния системе гос. страхования вкладов в 1930х - оппозиция, включавшая президента Фарнклина Д. Рузвельта, его Министерство Финансов и Федеральную резервную службу - было катасртофическим экспериментом в сфере страхования вкладов в несколькх штатах США в начале 20го века, который привел к банковским коллапсам в штатах, которые ввели принудительное страхование вкладов.


In the 1920s, state-chartered banks that participated in deposit insurance fared much worse than either national banks in those states or state‐chartered banks in neighboring states. The disastrous experience of those banks reflected a combination of moral hazard and adverse selection. Moral hazard was reflected in the higher loan‐to‐asset ratios and lower capital-to-asset ratios of state‐chartered banks in insured states. Furthermore, states that passed deposit insurance experienced substantial entry into banking by small operators in rural areas, who apparently overestimated the potential for agricultural prices (temporary boosted by World War I) to remain high.

В 1920х государственные банки, имевшие привилегии, которые участвовали в страховании вкладов, чувствовали себя гораздо хуже, чем национальные банки без господдержки в тех же штатах или банки, поддерживаемые государством, но находящиеся в других штатах. Катастрофический эксперимент над теми банками показал сочетание морального вреда и неблагоприятного выбора. Моральный риск выразился в более высоком соотношении кредитов к капиталам банков, (т.е. меньшей способности капитализировать вклады по требованию вкладчиков) и меньшего соотношения капиталовложений к займам в государственных банках, расположенных в штатах. Кроме того, штаты, которые приняли участие в страховании валкдов, существенно вошли в банкинг посредством малых операторов в сельской местности, которые по-видимому, переоценили потенциал для цен на сельскохозяйственную продукцию (временно стимулированными Первой мировой войной), которые, как они думали, останутся на высоком уровне.


In contrast, in the 1920s, states that had enacted laws permitting branch banking tended to outperform unit banking states, both with respect to failure rates and failure severity (Calomiris 1990, 1992). The evidence of the stabilizing effects of even limited branch banking in the U.S. (note that branching was not permitted across states, and in many cases was constrained even when it was allowed within states) helped to produce significant relaxations of branch banking restrictions in many states and a merger wave of banks during the 1920s.

В противоположность, в 1920х штаты, которые ввели законы, разрешившие создание банковской сети, имели тенденцию к более частым и более серьезным банкротствам, по сравнению со штатами, в которых была унитарная банковская система. Стабилизирующие эффекты даже ограниченной банковской сети в США были замечены (заметим, что создание филиалов было запрещено в других штатах, и во многих случаях было запрещено даже тогда, когда было позволено в самом штате), что помогло произвести значительные улучшения в банковских ограничениях во многих государствах и вызвало волны слияний банков в течение 1920-х годов.


From 1921 through 1931, more than five thousand banks were absorbed by acquirersIn 1910, for the U.S. as a whole, there were 292 branching banks operating 548 branches, with total loans and investments of $1.3 billion, and in 1920, there were 530 branching banks operating 1,281 branches, with total loans and investments of $6.9 billion; by 1931, there were 723 branching banks operating 3,467 branches, with total loans and investments of $20.7 billion (Calomiris 2000, 57).

С 1921 до 1931 гг, больше пяти тысяч банков были поглощены торговыми банками. В 1910 в США в целом было 292 сети банков, управляющих 548 филиалами, с общим объемом кредитов и инвестиций около 1,3 миллиарда долларов, а в 1920 было 530 сетей и 1281 филиал, с общим объемом уже 6,9 миллиардов, к 1931 г. было уже 723 банка с 3467 филиалами, с общим объемом кредитов и инвестиций в 20,7 млрд. долларов.


U.S. Bank Distress during the Great Depression

The legacy of branch banking restrictions continued to destabilize banks during the Depression. Mitchener (2005) finds that states that prohibited branching had higher rates of bank failure, ceteris paribus. Despite these trends and evidence, the stabilizing trend toward bank consolidation and greater structural stability in the U.S. was derailed by the global macroeconomic policy disaster of the Great Depression, and its adverse political consequences for continuing bank consolidation. Most importantly, Congressmen Henry Steagall of Alabama lobbied successfully on behalf of his state’s unit bankers for federal deposit insurance, which was embraced by unit bankers as a political tool to prevent competition and continuing pressure for consolidation (Calomiris and White 1994).

Банковский кризис в США во время Великой депрессии

Последствия ужесточения в сфере банковской системы филиалов продолжили дестабилизировать банки во время Депрессии. Митченер (2005) находит, что в штатах, запретивших открытие филиалов, было больше банковских банкротств, при прочих равных условиях. Несмотря на эти тенденции и факты, стабилизирующая тенденция к объединению банков и стабильности самой банковской структуры в США «сошла с рельсов» под влиянием макроэкономического политического бедствия, привнесенного Великой депрессией и ее неблагоприятными для объединения банков обстоятельствами. Самым важным было то, что конгрессмен от Алабамы Генри Стигал успешно лоббировал (к выгоде банкиров своего штата) введение федеральной программы страхования вкладов, которое было воспринято банкирами как политический инструмент для предотвращения конкуренции и продолжения давления на тех, кто пытается объединиться.


Initially deposit insurance was passed as a temporary emergency measure limited to only cover small deposits (effectively a subsidy for small banks, for whom such deposits comprised a large fraction of their liabilities). Despite the opposition of Senator Carter Glass, the Federal Reserve System, the Treasury Department, and President Roosevelt – all of whom were aware of the disastrous consequences of deposit insurance in the states that had experimented with it in the early 20th century – Steagall managed to succeed in passing deposit insurance, which was soon transformed from a temporary to a permanent measure, and which now covers virtually all U.S. deposits.

Вначале страхование вкладов было названо временной кризисной мерой, ограниченно вводимой для малых вкладов (это было эффективно для малых банков, для которых вклады составляли большую часть их доходов). Несмотря на сопротивление сенатора Картера Гласа, Федеральной Резервной системы, Финансового Департамента и Президента Рузвельта, (которые знали о страшных последствиях страхования вкладов в тех штатах, которые имели с этим дело в начале 20го века), Стигал преуспел в лоббировании страхования вкладов, которое вскоре стало постоянным, и которое сегодня затрагивает фактически все вклады в США.


Beginning in the 1880s there had been 150 attempts to introduce federal deposit insurance legislation in Congress (Calomiris and White 1994). Opponents understood and espoused the theoretical arguments against deposit insurance that are familiar today – that deposit insurance removes depositors’ incentives to monitor and discipline banks, that it frees bankers to take imprudent risks (especially when they have little or no remaining equity at stake, and see an advantage in “resurrection risk taking”); and that the absence of discipline promotes banker incompetence, which leads to unwitting risk taking. Deposit insurance won the day as legislation in 1933 for political, not ideological reasons, and ironically (given Roosevelt’s opposition) remains the main surviving legacy of the banking legislation of the New Deal – a stark reminder of the power of crises to change the course of banking regulation.

Начиная с 1880х, было произведено 150 попыток утвердить обязательное гос. страхование вкладов через Конгресс. Противники понимали и принимали теоретические аргументы против страхования вкладов, знакомые нам и сегодня – о том, что страхование вкладов уничтожает стремление вкладчика следить за вкладом и т.о. «дисциплинировать» банк, о том, что оно позволяет банкирам осуществлять необдуманно рисковые операции (особенно когда у них не остается своей доли во владении банком, и они видят выгоду «рискового вклада» на рынке), и что отсутствие дисциплины развивает непрофессионализм банкиров, который ведет к необдуманно рискованным решениям. Страхование вкладов было утверждено в 1933 по политическим причинам, и ирония в том, что (при оппозиции Рузвельта) остается главным живым наследием Новой банковской политики – напоминанием о том, какую силу могут обрести банковские кризисы в способности изменять законодательную сферу.


Deposit insurance, which was very limited in coverage, and became effective only in 1934, after the banking crises of 1930‐1933 had passed, had little role in stabilizing banks during the Depression of 1929 to 1933. Bank failures and losses were high in the early 1930s by historical standards. Recent research on the Depression has investigated the extent to which those failures reflected extremely adverse macroeconomic shocks and their consequences for bank borrowers, as opposed to excessive, panicked responses to those shocks by depositors that may have forced many solvent banks into financial distress. Recent research shows that much if not all of the bank distress of the 1930s resulted from fundamental shocks to bank assets, much like the shocks that had buffeted agricultural banks in the 1920s.

Страхование вкладов, которое вначале было очень ограниченным, и стало эффективным лишь в 1934 г., после банковских кризисов 1930-1933 гг. сошло на нет, сыграв лишь небольшую роль в стабилизации банков во время Депрессии 1929-1933 гг. Уровень банкротств и убытков в начале 1930х был высок, по историческим меркам. Недавняя работа по исследованию Депрессии показала степень, до которой банкротства были показателем невероятно разрушительных ударов по макроэкономике и их последствий для заемщиков, в противоположность огромной панике, которая стала ответом вкладчиков на эти «удары», который мог бы ввергнуть многие банки в долговую яму. Недавнее исследование показывает, что многие, если не все банковские кризисы 1930х были результатом фундаментальных потрясений в сфере банковских активов, потрясений, во многом похожих на сотрясавшие с\х банки в 1920х.


The list of fundamental shocks that weakened banks during the Great Depression is a long and varied one. It includes declines in the value of bank loan portfolios produced by waves of rising default risk in the wake of regional, sectoral, or national macroeconomic shocks to bank borrowers, as well as monetary policy‐induced declines in the prices of the bonds held by banks.

Список глубоких потрясений, которые ослабляли банки во время Великой Депрессии, очень длинен и разнообразен. Он включает в себя ухудшения в сфере банковских «кредитных портфелей», спровоцированные волнообразными скачками возрастания уровня риска дефолта в начале региональных, секторальных или макроэкономических ударов, опасных для замещиков, также как и вызванные неправильной финансовой политикой снижения цен на облигации банков.


Friedman and Schwartz (1963) argued that many bank failures resulted from unwarranted “panic” and that failing banks were in large measure illiquid rather than insolvent. Friedman and Schwartz’s emphasis on contagion posited that bank failures mainly reflected a problem of illiquidity rather than insolvency. Illiquid but solvent financial institutions, in their view, failed purely as the result of withdrawal demands by depositors, particularly during sudden moments of panic. In contrast, an insolvent institution fails to repay depositors as the result of fundamental losses in asset value rather than the suddenness of depositor withdrawals.

Фридман и Шварц (1963) утверждали, что многие банкротства стали результатом ничем не подтвержденной «паники» и что банки, готовые обанкротиться, были в большей степени неликвидными, чем банкротами. Шварц и Фридман подчеркивают, что банкротства главным образом были проблемой неликвидности, а не являлись следствием неплатежеспособности. Неликвидные, но платежеспособные финансовые образования, по их мнению, обанкротились лишь в результате отзыва вкладов, частично во время внезапных пиков паники. Напротив, невозможность неплатежеспособного института выплатить вкладчикам – скорее результат фундаментальных снижения стоимости активов, чем внезапного закрытия вкладов населением.


Using a narrative approach similar to that of Friedman and Schwartz, but relying on data disaggregated at the level of Federal Reserve districts, Wicker (1996) argues that it is incorrect to identify the banking crisis of 1930 and the first banking crisis of 1931 as national panics comparable to those of the pre‐Fed era. According to Wicker, the proper way to understand the process of banking failure during the Depression is to disaggregate, both by region and by bank, because heterogeneity was very important in determining the incidence of bank failures.

Используя повествовательный подход, схожий с подходом Фридмана и Шварца, но основываясь на информации, собранной в округах Федрезерва, Викер (1996) утверждает, что нельзя назвать кризисы 1930го и первый банковский кризис 1931г. кризисами национального масштаба, если сравнивать их с кризисами, бывшими до создания Федеральной Резервной службы. Согласно Викеру, путь понимания процесса банкротства во время Депрессии лежит в раздельном рассмотрении региона и банка, т.к. гетерогенность очень важна для определения сферы действия банкротства.


Microeconomic studies of banking distress have provided some useful evidence on the reactions of individual banks to economic distress. White (1984) shows that the failures of banks in 1930 are best explained as a continuation of the agricultural distress of the 1920s, and are traceable to fundamental disturbances in agricultural markets.

Исследования микроэкономики банковских колебаний выявили некоторые полезные закономерности реакций банков на экономические колебания. Вайт (1984) показывает, что природа банкротств 1930х лучше всего могут быть объяснена как результат продолжения с\х кризиса 1920х гг., и связана с фундаментальными нестабильностями на сельскохозяйственных рынках.


Calomiris and Mason (1997) study the Chicago banking panic of June 1932 (a locally isolated phenomenon). They find that the panic resulted in a temporary contraction of deposits that affected both solvent and insolvent banks. Fundamentals, however, determined which banks survived. Apparently, no solvent banks failed during that panic. Banks that failed during the panic were observably weaker ex ante, judging from their balance sheet and income statements, and from the default risk premia they paid on their debts. Furthermore, the rate of deposit contraction was not identical across banks; deposits declined more in failing banks than in surviving banks.

Каломирис и Мейсон (1997 изучают банковскую панику в Чикаго, имевшую место в июне 1932 (это было локальное явление). Они полагают, что паника была вызвана временным сокращением вкладов, которое затронуло и платежеспособные и неплатежеспособные банки. Фундаментальные принципы определили, какие банки выжили. Вероятно, платежеспособные банки проиграли во время той паники. Обанкротившиеся во время паники банки были и до паники менее сильны, судя по их финансовым балансам и доходам, и по процентам, выплаченным по долгам. Кроме того, уровень «отрицательного роста» вкладов разнился по банкам, вклады уменьшались больше в банкротившихся банках, чем в «здоровых».


Calomiris and Wilson (2004) study the behavior of New York City banks during the interwar period, and in particular, analyze the contraction of their lending during the 1930s. They find that banking distress was an informed market response to observable weaknesses in particular banks, traceable to ex ante bank characteristics. It resulted in bank balance sheet contraction, but this varied greatly across banks; banks with higher default risk were disciplined more by the market (that is, experienced greater deposit withdrawals), which encouraged them to target a low‐risk of default.

Каломирис и Вильсон (2004) изучают поведение банков Нью-Йорка в период между войнами, и в частности анализируют сокращение уровня предоставления займов в 1930х. Они находят, что кризис банковской сферы был рациональным ответом рынка на очевидную слабость некоторых банков, которую можно отнести на счет свойств, которые были присущи банкам до сокращения. Это вылилось в сокращение банковских счетов, но вид которого разнился в разных банках; банки с высоким риском банкротства были больше подвержены влиянию рынка (что значит больший объем изъятия вкладов), который подталкивал их искать пути с наименьшим риском.


Calomiris and Mason (2003a) construct a survival duration model of Fed member banks throughout the country from 1929 to 1933. This model combines aggregate data at the national, state, and county level with bank‐specific data on balance sheets and income statements to identify the key contributors to bank failure risk and to gauge the relative importance of fundamentals and panics as explanations of bank failure. Calomiris and Mason find that a fundamentals‐based model can explain most of the failure experience of banks in the U.S. prior to 1933. They identify a significant, but small, national panic effect around September of 1931, and some isolated regional effects that may have been panics, but prior to 1933, banking panics were not very important contributors to bank failures compared to fundamentals.

Каломирис и Мейсон (2003а) создали модель выживания банков-членов Федеральной резервной службы за период с 1929 по 2003 гг. Эта модель сочетает информацию по национальным, штатным и окружным уровням со спецификой каждого банка по балансу и прибыли, чтобы найти главных «вкладчиков» банкротства и показать относительную важность фундаментальных основ и паники, являющихся главными причинами банкротства. Каломирис и Мейсон увидели, что такие модели могут объяснить большую часть банкротств банков, имевших место в США до 1933 г. Они идентифицировали важный, но небольшой эффект паники, случившейся в сентябре 1931 г., и несколько изолированных эффектов в регионах, которые, возможно, были паникой, но до 1933 г. паники в банковской сфере не так содействовали банкротствам по сравнению с другими фундаментальными причинами.


The fact that a consistent model based on fundamentals can explain the vast majority of U.S. bank failures prior to 1933 has interesting implications. First, it indicates that the influence of banking panics as an independent source of shock to the economy was not important early in the Depression. Only in 1933, at the trough of the Depression, did failure risk become importantly de‐linked from local, regional, and national economic conditions and from fundamentals relating to individual bank structure and performance. Second, the timing of this observed rise in risk unrelated to indicators of credit risk is itself interesting. In late 1932 and early 1933, currency risk became increasingly important; depositors had reason to fear that President Roosevelt would leave the gold standard, which gave them a special reason to want to convert their deposits into (high‐valued) dollars before devaluation of the dollar (Wigmore 1987).

Тот факт, что последовательная модель, основанная на фундаментальных принципах, может объяснить широкий спектр банкротств в США вплоть до 1933 г., имеет интересные последствия. Во-первых, модель показывает, что банковские паники не являлись самостоятельными источниками шоков в начале Депрессии. Только в 1933 г., в середине Депрессии, риск банкротства действительно стал независим от местных региональных и национальных экономических условий, и от основных правил и законов, по которым действовали частные банки и их структура. Во-вторых, время наблюдаемого возрастания рисков, не связанных с показателями кредитного риска, интересно само по себе. В конце 1932 и начале 1933 гг. валютный риск обрел повышенную важность; вкладчики получили полное право опасаться, что президент Рузвельт снизит золотой стандарт, что побудило бы вкладчиков обратить их вклады в доллары (повысившие свою стоимость) до того, как доллар потерпит девальвацию. (Вингмор 1987)


As part of their bank-level analysis of survival duration Calomiris and Mason (2003a) also consider whether, outside the windows of “panics” identified by Friedman and Schwartz, the occurrence of bank failures in close proximity to a bank affects the probability of survival of the bank, after taking into account the various fundamental determinants of failure. Calomiris and Mason consider this measure of “contagious failure” an upper bound, since in part it measures unobserved cross‐sectional heterogeneity common to banks located in the same area, in addition to true contagion. They find small, but statistically significant, effects associated with this measure. The omission of this variable from the analysis raises forecasted survival duration by an average of 0.2%.

В качестве части своего уровневого анализа банковского выживания, Каломирис и Мейсон (2003а) также рассматривают, влияет ли сумма банкротств вне окон «паники», определенных Фридманом и Шварцем, на способность банка выживать рядом с близким банкротством, после учета базовых определителей краха. Каломирис и Мейсон рассматривают это «истинное влияние» как верхнюю границу, т.к. в части она определяет кроссекционную гетерогенность, общую для всех банков, расположенных в одной области. Они обнаруживают небольшие, но статистически важные эффекты, связанные с этой мерой. Если упустить эту переменную из анализа, возникает предсказанное увеличение выживания на 0,2% в среднем.


They also consider other regional dummy variables associated with Wicker’s (1996) instances of identified regional panics, and again find effects on bank failure risk that are small in national importance. The large number of bank failures in the U.S. during the Great Depression, a phenomenon that was largely confined to small banks, primarily reflected the combination of extremely large fundamental macroeconomic shocks and the vulnerable nature of the country’s unit banking system. Panic was not a significant contributor to banking distress on a nationwide basis until near the trough of the Depression, at the end of 1932. For these reasons, the Great Depression bank failure experience has more in common with the bank failures of the 1920s than the panics of the pre-World War I era.

Они также рассматривают другие региональные переменные, связанные с указанными моментами паники Викера (1996), и опять находят эффекты, влияющие на банкротство, которые малы в масштабе нации. Большое число банкротств в США во время Великой Депрессии (этот феномен работал лишь для маленьких банков) главным образом стало последствием комбинации экстремально большого числа макроэкономических потрясений и чувствительности системы независимых банков. Паника не вносила большой вклад в банковский кризис в национальном масштабе, пока не наступил конец 1932 год. По этим причинам банкротства времен Великой Депрессии имеют больше общего с банкротствами 1920х гг., чем с паниками перед Первой мировой.


Central Banking and Bank Instability in U.S. History Part of the microeconomic rules of the game in any banking system relate to the operations of the central bank, which include its policies for purchasing assets or lending against them, how it funds itself, and the extent to which and the ways in which it competes with other banks. In explaining Great Britain’s change from a crisis‐prone financial system from 1800 through 1857 to a crisis‐resistant system after 1866 – the subject of Section IV – the evolution of the Bank of England’s lending policies, its financing, its competition with other banks, and the ways in which banking crises affected the evolution of these three aspects, will be central to the explanation of the stabilization of the system after 1857. But in the U.S., the role of central banking in the history of banking crises was more limited.

Центральная банковская система и Нестабильность банков в истории США Часть микроэкономических законов игры в любой банковской системе имеет отношение к операциям центробанка, которые включают его политику по привлечению активов или выдачу займов, то, как центробанк формирует фонды и ту степень и методы, до которой и которыми он конкурирует с остальными банками. Объяснение перемен, произошедших в Великобритании, (от кризисной системы 1800 г. через 1857 г. до стабильной устойчивой системы после 1866 г. – суть секции 4), эволюция кредитной политики Банка Англии, его финансировании, его соревновании с другими банками и пути влияния кризисов на развитие этих трех аспектов, будет главным в объяснении, почему система стабилизировалась после 1857 г. Но в США роль центробанка в истории банковских кризисов является не такой важной.


The first central bank, the Bank of the United States (BUS), founded in 1791 and chartered for twenty years, was the only nationally chartered institution in the country and the only one to operate in more than one state. It operated as a for‐profit banking enterprise (in which the government owned one‐fifth of its $10 million in initial capital stock made loans, issued notes and accepted deposits. It was not conceived as a tool for regulating other banks, or acting as a lender of last resort to the financial system. The BUS’s most important role in the economy was as a lender to the government and as a fiscal agent for the government, managing the financial flows relating to taxes and debts.

Первый центробанк, Банк США (БСША), основанный в 1791 г. и поддерживаемый государством 20 лет, был единственным национальным субсидируемым институтом в стране и единственным банком, имевшим операции в нескольких штатах. Он действовал в качестве предприятия для извлечения прибыли (в котором правительство владело 1\5 частью его начального акционерного капитала в 10 млн. долларов), он давал займы, выпускал векселя и принимал вклады. Он не создавался как инструмент регулирования других банков или инструмент кризисного кредитования «последней степени» финансовой системы. Важнейшая роль БСША в экономике того времени была в выдаче кредитов правительству, он также являлся фискальным агентом правительства, управляя долговыми финансовыми потоками и налогами.